На улице было свежо и прохладно. Время от времени Рыжий щелкал зажигалкой, ловил пламя ладонью и слова щелкал — больше для забавы, чем для тепла или света. Даже хорошо, что тут было так темно, можно было посидеть на крыльце и подумать без посторонних глаз и ушей. Над головой, путаясь в лысеющих ветвях, плыли по черному куполу звезды, складываясь в фигуры. В книгах про пиратов и благородных разбойников всегда ориентировались по полярной звезде, но Рыжий как ни старался не мог ее углядеть. Вот Кассиопея, вот Волопас. Вот большая, черпает ковшом ночь, а после все рассыпалось и танцевало перед глазами.

Была в этом какая-то ирония: сидя здесь, на этом пороге, не суметь даже звезду-ориентир отыскать. И никуда не уйти, потому что идти некуда — направления не существовало как явления.

Он вытянул ноги, откинулся на спину и только лениво повел головой, заслышав где-то за спиной характерный скрип колес по полу. Пожалуй, можно было не напрягаться — фазанье точно в такой час примерно спит по койкам сложив руки на одеяле, как праведники.

— Занято, — буркнул Рыжий, полуобернулся и бегло сменил раздраженную морду на гораздо более доброжелательное, но все еще не самое довольное выражение. — А, это ты. Чего не спишь, ваше вашество?

Не присоединиться, ни приложиться к почти черной в таком свете стеклянной бутылке, ни какого иного предложения не последовало. Рыжий даже заинтересованность большую не проявил. Задав вежливый, но отстраненный вопрос, отвернулся и вновь уставился наверх. Чтобы вот так выгонять сразу — для этого у него с Лордом были слишком нейтрально-позитивные отношения.

Рыжий фыркает. Звезды, кажется, фыркают тоже. «Не бойся» — разве похоже, что он боится? А потом под ребрами неприятно когтем скребет: так а что ты, по твоему, делаешь день ото дня? Боишься, боишься без конца, тебе себя не обогнать.

Остается надеяться, что ночь обглодала его лицо достаточно, чтобы оставить только чуть-различимую маску безразличия и привычной наигранной веселости.

— Они свои собственные крысы, я им не хозяин. Хозяин в Доме только один, — парирует остро, можно порезаться. Но с Лордом порой, кажется, иначе совсем нельзя. Эльфийский принц из придуманной какой-то девчонкой сказки вперед всяких любезностей достает лезвие шпаги, приходится отвечать ему той же монетой, чтобы не зазнавался. Под луной сталь слов искрится и глухо звенит. Отойти-подойти, вновь разбежаться мысленно по разным углам, в ожидании — кто вновь первым укусит.

— Сиди сколько хочешь, это общие ступеньки, — наконец милосердно капитулирует крысиный вожак, вновь приподнимается на локте и оборачивается, криво ломая улыбку. — С коляски слезть помочь? Сидя звезд не видно, созвездия надо высматривать только лежа на спине.

Вообще бы, конечно, спуститься вниз и растянуться где-нибудь поближе к забору, но там наверняка еще холоднее, да и Рыжий не затащит Лорда обратно. Вниз — еще ладно, наверх спина прикажет долго жить и будет еще долго напоминать о неуместных подвигах. Поэтому он ограничивается верхними ступеньками, откатывает коляску в сторону, чтобы не мешала, подсовывает Лорду подкуренную сигарету, а сам достает себе новую. Потом грустно болтает по дну уже выдохшееся теплое пиво. Гадость, но все другое кончилось. Нужно будет Крысу или Малину попросить достать еще, если в стае наскребется достаточно денег.

— Я прихожу сюда отдохнуть, да, — наконец делится Рыжий маленьким откровением. Сам не знает зачем, просто, наверное, захотелось. — Но место, как я уже сказал, общее. Ты тоже приходи в любое время, милостиво дозволяю.

Потом скашивает глаза, цокает языком и вновь ложится на спину. Звезды плывут. Ковш опрокидывается сам в себя.

— Давно, видать, храпит Шакал. Вид у тебя такой, словно ты не спал несколько жизней. Все так плохо?

Рыжий косится на Лорда и ничего не отвечает — то ли ждет более конкретных формулировок, то ли дает выговориться, то ли ему вообще все равно. Скорее всего, правда была где-то посередине. Правда в том, что ничего у Рыжего нет, ничего он не может и не собирается исполнять желаний; он же, в конце концов, не Джинн из бутылки, даже Джин не Джинн, не хватает ему для волшебства одной буквы.

Хотя — догоняет мелькнувшей тенью хвоста в сумерках — во всех книгах пишут, что перед смертью как раз самое время для желаний, но только для одного. Тем более, повод подождать более точной формулировки. В случае с Рыжим, трех попыток у Лорда не было.

И тем смешнее, что оно явно и четко читается между строк. У Лорда со всеми приговоренными на свете желание одно: «жить хочу». И все, что будет сказано, и все, о что будет проглочено и молчаливо похоронено в сердце, в сущности есть вывороченное отражение одного и того же, самое честное признание в любви.

Рыжему даже немного хочется объяснить Лорду, почему он дурак. Но недостаточно сильно, так что он лишь хитро щурит глаза — мягко, лукаво, и по кошачьи, и давится глухим смешком.

— Уверен, что не спишь? Самое красивое небо — оно, знаешь, только во сне. Во сне вообще все и красивее, и уродливее, чем есть на самом деле, потому что вывернуто наизнанку.

После, прикусив язык — лишнее сболтнул, зря, не хочется сейчас вести этот разговор, лениво машет рукой в воздухе.

— Шучу. Если бы ты спал, точно бы наехал на тебя, что пива так мало, — и что важности больно много, Смерть звать на ночное рандеву. — Не всегда. Только в ночь с четверга на пятницу.

Рыжий вытягивает ноги и закидывает руки за голову — так теплее и затылок не бьется о ребро ступени. Не ахти какой он рассказчик, конечно. Не его это роль — байки травить. Но ночь действительно славная, темная, как кошачий зрачок, а Лорд сильнее, чем обычно, выглядит человеком, которому нужно приложить к душе и сердцу какую-нибудь историю.

— Закрой глаза, — командует крысиный вожак, — и скажи мне, что слышишь ты этой ночью? Что приносит ветер с другой стороны?

Бросить взгляд наискось, слабо кивнуть, прожевать во рту, словно пробуя на вкус «снег», «пыль», «кровь» и «драконий рык». К самому Рыжему сегодня милосердны: нет ни огня, ни железа. Только прохлада, ворчливые стрекочущие перебранки ночных насекомых, шелест листвы, мягкий шелест призрачных шагов. Они с Лордом тут не одни, но сегодня молчат и не зовут, только наблюдают, не подходя близко. Может, не могут вырваться из клетки стен. На пороге Рыжий и Лорд сидят, как на границе между миром живых и мертвых. Ни те, ни другие не решаются побеспокоить.

— Не стоит, — смешливо отвечает крысиный вожак на все сразу: и на предложение проставиться пивом, и на благодарность. Рыжий не хочет никаких благодарностей. Это слабость, которая балует. Не жди никаких спасибо, и тогда жизнь будет к тебе ласкова, ну или по крайней мере не так жестока. — Не люблю ходить в должниках.

Потом рассеянно заносит руку, словно хочет накрыть ладонью глаза Лорда. На полпути останавливается, сжимает и разжимает пальцы. Задумчиво ведет ими в воздухе, щелкает, привлекая внимание. Указывает в небо, на одно из созвездий.

— Вот пес Ориона. Иногда звездам можно даже позавидовать: охота идет без устали, небожители не знают проблем простых смертных. Если бы я постоянно бежал, к чему-то или от чего-то, то наверняка бы смертельно устал. Вот уж и правда: дикий гон человек всегда устраивает себе сам.

Делает жест, словно пытается сгрести звезды ладонью и спрятать в ней, как светлячков. Рука остается пустой, как и всегда.

— В лесу есть коварные топи, — осторожно замечает Рыжий. — Там болотные огни, как глаза людей, которых ты когда-то любил. А земля под ногами не любит тех, кто сопротивляется. Чем больше дергаешься, тем меньше сил остается. Но тут какая штука: трясина не терпит ничего живого. Беспрепятственно скользить может лишь тот, кто здоровается за руку со Смертью. В царстве мертвых место лишь мертвому.

А ты, Лорд, — не договаривает, но выразительно молчит, — так и не определился, живой ты или мертвый. А весь секрет в том, чтобы быть всем сразу и существовать по обе стороны порога. Радостного в этом, конечно, ничего и нет.

Невыразительная тень садится рядом и сжимает невесомыми прохладными пальцами руку. Рыжий жмурится, но не одергивает. Даже призракам иногда хочется немного тепла.

— Но хуже, конечно, может быть только стоять на месте, тогда точно засосет.