В палате было тихо и темно, лишь иногда воцарившуюся здесь тишину нарушал негромкий звук слабого детского дыхания. Такой лёгкий, такой незримый, такой нереальный, что можно было принять его за лёгкое дуновение ветра. Или, если вы, конечно, верите в такие вещи, его можно было бы сравнить с явлением призрачного гостя, явившегося с той стороны. Потому что живые люди обычно так не дышат, не замирают в единственной скованной позе, глядя куда-то вдаль, словно прорывая взглядом невидимую завесу. Живые так себя не ведут.

Живые? Обитательница этой палаты явно не чувствовала себя живой. Казалось, радость жизни навсегда покинула это измождённое вытянутое лицо, эти заплаканные глаза и искусанные в кровь губы. Она уже отрыдала, отвыла своё, как дикий зверь, бьющийся в оковах и бросающийся на стены. Теперь в горле застыл горячий ком, а тело, слабое и неповоротливое, сковал леденящий холод. Девочке казалось, что тишина с темнотой, две этих тощих костлявых похожих друг на друга сестрицы, уселись на её плечах, вдавив своим весом в подушку, и шептали на ухо что-то непонятное, завораживающее, затягивающее в чёрный холодный омут. Она лежала, невидяще глазея в потолок, и ей казалось, что она ощущает проносящиеся мимо часы и минуты, чувствует, будто мимо проходят люди, как часто бывавшие здесь, так и совсем незнакомые. Ей чудилось, что она тоже истаивает и покрывается пылью, совсем, как эти бездушные стены, в плену которых она провела так много времени.

Раньше это ощущение не было таким пугающим, таким всеобъемлющим. Ведь рядом был человек, одно присутствие которого разгоняло тьму и повергало в бегство страхи. Человек, чьи прикосновения будили ото сна и оцепенения, чьи слова помогали оставаться собой и не давали желанию жить, иногда такому слабому, что как будто и вовсе незаметному, раствориться в пространстве. Человек был. А теперь больше не будет.

Девочка задержала дыхание, изо всех сил стараясь не думать, не вспоминать, не чувствовать. Не воскрешать в памяти, кому принадлежали эти ласковые руки, как звучал этот любящий голос, какое счастье испытывала она сама, когда в дверном проёме появлялась
            Ба...
Не думать, не думать, не думать! Книги, разговоры, весёлые шутки, понятные только им двоим, всего этого не было, не было!
                  ...Буш...
Никто не трогал, не обнимал, прижимая к груди, не ерошил ласково волосы, а потом вновь помогал заплетать косичку, не заставлял чувствовать себя любящей и любимой!
                        ...Ка...
Не надо, пожалуйста, только не это! Если думать, если вспоминать, будет больно, больно, больно! Не телу, которое и так уже испытало всё, что можно, а чему-то неизмеримо большему, спрятанному внутри, слабому и рыдающему. Готовому разбиться вдребезги от одного только неосторожного слова.

Ба-буш-ка.

Дыхание на мгновение прервалось, тонкие длинные пальцы вынырнули из-под простыни, вцепились в одежду на груди, смяв, скомкав, стянув так, что воротник впился в горло, мешая дышать. Вязаный яркий свитер, слишком жаркий для ранней осени, смотрелся ужасающе чужеродно на бледной до полупрозрачности девчонке. Ему предстояло стать второй кожей, любимой одеждой на целый ближайший год.

Отредактировано Кошатница (28.05.2024 20:57:21)

Тишина рассыпалась по углам стаей перепуганных чёрных кошек. Притаилась, настороженно шевеля усами, прикрыв глаза, чтобы не отсвечивали в полумраке, и принялась ждать. Что-то спугнуло её, плеснуло студёной родниковой водой в самые глубины тёмного, затягивающего внутрь себя омута. Омуту это ожидаемо не понравилось.

Отчего-то стало легче дышать. Будто бы незримая, но явно ощущаемая тяжесть, не дававшая пошевелиться и глубоко вздохнуть, ненадолго рассеялась, перестала давить и мучить. Девочке казалось, стоит лишь присмотреться и можно увидеть неприятного вида тёмные сгустки, чем-то похожие на ожившую чёрную пыль. Но открывать глаза было страшно. Непонятно, чего она опасалась больше: увидеть, наконец, свои ожившие страхи или не увидеть их. Девочка и сама не знала.

Мгновение остановилось — как в той самой фразе — только было оно не прекрасным. Было оно непонятным. Словно секунда, обычно пролетающая так быстро, вытекающая песком сквозь пальцы, вдруг стала медленной и тягучей. И маленькая воспитанница застыла в ней, или вместе с ней, так сразу и не разобрать. Как бабочка, застрявшая лапками в капле засахаренного мёда и теперь растерянно бьющая крыльями, отчего-то отказывающимися отправить её в полёт. Как неосторожная мошка, застывшая в янтаре. Кто теперь заберёт себе этот солнечный камень? Кому он будет радовать глаз? Или останется пылиться в кармане до лучших дней, а потом и вовсе, невзначай выкатившись наружу, расколется под ботинком неосторожного прохожего?

Интересно, а что чувствовала мошка, оказавшаяся там, внутри? Понимала ли, что больше никогда не выберется на свет? Было ли ей страшно, больно, одиноко? Ощущала ли она себя ничтожной букашкой или просто беззаботно жужжала и ползала, пока не остановилась совсем? Девочке стало вдруг интересно узнать ответы на эти вопросы. Обычно она никогда о таком не думала, а теперь вообще было не до того, но странные внезапные мысли закружились в глупом хороводе, сердито сопя, толкаясь и перекрикивая друг друга. Заставляя обратить на себя внимание. И девочка услышала их, отвлеклась, задумалась — и сама не заметила, как незримый душный покров полусна-полуяви начал истаивать, расползаться кусками, открывая дорогу привычным признакам жизни. Звукам, запахам и ощущению солнца.

Странное дело. Именно в этот момент, непонятно почему, многое изменилось. Тишина, темнота, поселившаяся в самом сердце стужа — всё это отошло на задний план, стало не таким огромным и пугающе давящим. Будто бы кто-то живой, настоящий и искренний вдруг оказался рядом, на расстоянии тепла. И щедро делился сейчас этим самым теплом, ничего не желая взамен.

Яркий свитер, почти не гревший озябшее тело, внезапно стал ощущаться большим и тёплым. Кончики пальцев, похолодевшие так, что уже не чувствуешь, вдруг закололо — словно после прогулки по зимней улице без перчаток поднесли их к огню. В носу засвербело, захотелось чихать и смеяться. И вот это, последнее, было таким неподходящим желанием, что нахлынувший было страх и оцепенение стыдливо попятились и пятились, кажется, целую вечность, покуда совсем не исчезли. Девочка чихнула, открыла глаза и несмело, будто бы отвыкнув за долгое время, дёрнула уголком рта. Это была ещё не улыбка, но её преддверие.